Неточные совпадения
Потянувши впросонках весь табак к себе со всем усердием спящего, он пробуждается, вскакивает, глядит, как дурак, выпучив глаза, во все стороны, и не может понять, где он, что с ним было, и потом уже различает озаренные косвенным лучом солнца стены, смех товарищей, скрывшихся по углам, и глядящее
в окно наступившее утро, с проснувшимся
лесом, звучащим тысячами птичьих голосов, и с осветившеюся речкою, там и там пропадающею блещущими загогулинами между тонких тростников, всю усыпанную нагими ребятишками, зазывающими на купанье, и потом уже наконец чувствует, что
в носу у него
сидит гусар.
Между тем уж он переехал на дачу и дня три пускался все один по кочкам, через болото,
в лес или уходил
в деревню и праздно
сидел у крестьянских ворот, глядя, как бегают ребятишки, телята, как утки полощутся
в пруде.
Подъехав к Калиновому
лесу, мы нашли линейку уже там и, сверх всякого ожидания, еще телегу
в одну лошадь, на середине которой
сидел буфетчик. Из-под сена виднелись: самовар, кадка с мороженой формой и еще кой-какие привлекательные узелки и коробочки. Нельзя было ошибиться: это был чай на чистом воздухе, мороженое и фрукты. При виде телеги мы изъявили шумную радость, потому что пить чай
в лесу на траве и вообще на таком месте, на котором никто и никогда не пивал чаю, считалось большим наслаждением.
Часа
в три он
сидел на террасе ресторана
в Булонском
лесу, углубленно читая карту кушаний.
— Конечно, — отвечал Хлопуша, — и я грешен, и эта рука (тут он сжал свой костливый кулак и, засуча рукава, открыл косматую руку), и эта рука повинна
в пролитой христианской крови. Но я губил супротивника, а не гостя; на вольном перепутье да
в темном
лесу, не дома,
сидя за печью; кистенем и обухом, а не бабьим наговором.
А кругом, над головами, скалы, горы, крутизны, с красивыми оврагами, и все поросло
лесом и
лесом. Крюднер ударил топором по пню, на котором мы
сидели перед хижиной; он сверху весь серый; но едва топор сорвал кору, как под ней заалело дерево, точно кровь. У хижины тек ручеек,
в котором бродили красноносые утки. Ручеек можно перешагнуть, а воды
в нем так мало, что нельзя и рук вымыть.
От француза вы не требуете же, чтоб он так же занимался своими лошадьми, так же скакал по полям и
лесам, как англичане, ездил куда-нибудь
в Америку бить медведей или
сидел целый день с удочкой над рекой… словом, чтоб был предан страстно спорту.
Это была та самая женщина, муж которой за березки из
леса Нехлюдова
сидел в остроге.
— Летось
в господском
лесу две березки срезал, его и посадили, — поторопился сказать маленький розовый мальчик. — Теперь шестой месяц
сидит, а баба побирается, трое ребят да старуха убогая, — обстоятельно говорил он.
Взошла луна. Ясная ночь глядела с неба на землю. Свет месяца пробирался
в глубину темного
леса и ложился по сухой траве длинными полосами. На земле, на небе и всюду кругом было спокойно, и ничто не предвещало непогоды.
Сидя у огня, мы попивали горячий чай и подтрунивали над гольдом.
Дальше, дети, глупость; и это, пожалуй, глупость; можно, дети, и влюбляться можно, и жениться можно, только с разбором, и без обмана, без обмана, дети. Я вам спою про себя, как я выходила замуж, романс старый, но ведь и я старуха. Я
сижу на балконе,
в нашем замке Дальтоне, ведь я шотландка, такая беленькая, белокурая; подле
лес и река Брингал; к балкону, конечно, тайком, подходит мой жених; он бедный, а я богатая, дочь барона, лорда; но я его очень люблю, и я ему пою...
У меня был кабриолет с двумя пони, я сам правил и ездил
в лес за грибами, сзади
сидел кучер
в польской ливрее.
В то время когда мы
сидели у костра и пили чай, из-за горы вдруг показался орлан белохвостый. Описав большой круг, он ловко, с налета, уселся на сухоствольной лиственнице и стал оглядываться. Захаров выстрелил
в него и промахнулся. Испуганная птица торопливо снялась с места и полетела к
лесу.
— А не дойдем —
в лесу переночуем. Я вот лепешек набрал. Что ж ты будешь
сидеть? Хорошо, пришлют денег, а то ведь и не соберут. А татары теперь злые — за то, что ихнего русские убили. Поговаривают — нас убить хотят.
Они
сидели, а тени от костров прыгали вокруг них
в безмолвной пляске, и всем казалось, что это не тени пляшут, а торжествуют злые духи
леса и болота…
И потому они
сидели и думали
в длинные ночи, под глухой шум
леса,
в ядовитом смраде болота.
Издревле та сторона была крыта
лесами дремучими,
сидели в них мордва, черемиса, булгары, буртасы и другие язы́ки чужеродные; лет за пятьсот и поболе того русские люди стали селиться
в той стороне. Константин Васильевич, великий князь Суздальский,
в половине XIV века перенес свой стол из Суздаля
в Нижний Новгород, назвал из чужих княжений русских людей и расселил их по Волге, по Оке и по Кудьме. Так летопись говорит, а народные преданья вот что сказывают...
Сморщился Доронин и смолк. Кинул он мимолетный взгляд на вышедшую от Дарьи Сергевны дочь, и заботливое беспокойство отразилось
в глазах его. Не подходя к дивану, где
сидели Дуня с Наташей, Лизавета Зиновьевна подошла к раскрытому окну и, глаз не сводя, стала смотреть на волжские струи и темно-синюю даль заволжских
лесов…
— Да, солнцем его прожаривает. Я
в двенадцатом году, во Владимирской губернии,
в Юрьевском уезде, жил, так там и
в ту пору
лесов мало было. Такая жарынь все лето стояла, что только тем и спасались, что на погребицах с утра до вечера
сидели.
Опустилось солнышко за черную полосу темного
леса; воротились мужики домой с полевой работы, торопились они засветло отужинать — после Николина дня грешно
в избах огонь вздувать. Трифон Лохматый,
сидя на лавке возле двери, разболокался [Раздевался.], Фекла с дочерьми ставила на стол ужину… Вдруг к воротам подкатила пара саврасок.
— Да хоша б насчет фальшивых денег, — отвечал Пантелей. — Ты думаешь, напрасно он
в остроге-то
сидел?.. Как же!.. Зачем бы ему кажду неделю на Ветлугу таскаться?.. За какими делами?.. Ветлуга знамо какая сторона: там по
лесам кто спасается, а кто денежку печатает…
Пóд вечер, только что солнышко спряталось за окрайну
леса, что чернеет по закраю неба вкруг Комарова, только что поляны возле перелесков белыми волнами вечернего тумана подернулись, Фленушка с Марьюшкой, осторожно выйдя за околицу и сторожко озираясь во все стороны, тихо спустились
в Каменный Вражек. Там уж
сидели казанец с саратовцем.
— Уж как я вами благодарна [
В лесах за Волгой говорят: «благодарен вами», вместо «благодарю вас» и т. п.], Василий Борисыч, — говорила Манефа,
сидя после службы с московским посланником за чайным столом. — Истинно утешил, друг… Точно будто я на Иргизе стояла!.. Ангелоподобное пение!.. Изрядное осмогласие!.. Дай тебе, Господи, доброго здоровья и души спасения, что обучил ты девиц моих столь красному пению… Уж как я много довольна тобой, Василий Борисыч, уж так много довольна, что рассказать тебе не умею.
Часа через два по возвращении Василья Борисыча из
лесу с Устиньей
в передних горницах Патапа Максимыча гости за чаем
сидели.
В том государстве, за темными
лесами, за зелеными лугами, за быстрыми реками, за крутыми берегами,
в чистом поле, на широком раздолье, белокаменны палаты стоят, а во тех палатах,
в высокóм терему, у косящата окна, три девицы, три сестрицы, три красавицы
сидят, промеж себя разговаривают.
— А нам-то, по-твоему, без пения быть? — с жаром возразила Таисея. — Без Варвары на клиросе как запоют?.. Кто
в лес, кто по дрова?.. Сама знаешь, сколь было соблазна, когда хворала она… А я-то для вас и гроша, должно быть, не стою?.. А кем обитель вся держится?.. У кого на вас есть знакомые благодетели?.. Через кого кормы, и доходы, и запасы?.. Слава Богу, тридцать годов игуменствую — голодные при мне не
сидели… Не меня ль уж к Самоквасовым-то
в читалки послать? — с усмешкой она примолвила.
И смолу с дегтем
сидит, а заплатив попенные, рубит
лес в казенных дачах и сгоняет по Волге до Астрахани бревна, брусья, шесты, дрючки, слеги и всякий другой лесной товар.
Сидит под окном да тоскует, недвижно
сидит, устремив слезные очи на черную полосу
леса, и слышит разговор какого-то проезжего крестьянина с обительским конюхом Дементьем о дороге
в Городец, на какие деревни надобно ехать. Дементий
в числе деревушек помянул Поромово.
— О нет, нет… Я буду
в лесу в это время, никуда из хаты не выйду… Но я буду
сидеть и все думать, что вот я иду по улице, вхожу
в ваш дом, отворяю двери, вхожу
в вашу комнату… Вы
сидите где-нибудь… ну хоть у стола… я подкрадываюсь к вам сзади тихонько… вы меня не слышите… я хватаю вас за плечо руками и начинаю давить… все крепче, крепче, крепче… а сама гляжу на вас… вот так — смотрите…
Старая Мануйлиха стала после моего выздоровления так несносно брюзглива, встречала меня с такой откровенной злобой и, покамест я
сидел в хате, с таким шумным ожесточением двигала горшками
в печке, что мы с Олесей предпочли сходиться каждый вечер
в лесу… И величественная зеленая прелесть бора, как драгоценная оправа, украшала нашу безмятежную любовь.
Вот, думалось мне,
сижу я глухой и ненастной зимней ночью
в ветхом доме, среди деревни, затерявшейся
в лесах и сугробах,
в сотнях верст от городской жизни, от общества, от женского смеха, от человеческого разговора…
Я тот, который когда-то смотрел на ночной пожар,
сидя на руках у кормилицы, тот, который колотил палкой
в лунный вечер воображаемого вора, тот, который обжег палец и плакал от одного воспоминания об этом, тот, который замер
в лесу от первого впечатления лесного шума, тот, которого еще недавно водили за руку к Окрашевской…
Находя во мне живое сочувствие, они с увлеченьем предавались удовольствию рассказывать мне: как сначала обтают горы, как побегут с них ручьи, как спустят пруд, разольется полая вода, пойдет вверх по полоям рыба, как начнут ловить ее вятелями и мордами; как прилетит летняя птица, запоют жаворонки, проснутся сурки и начнут свистать,
сидя на задних лапках по своим сурчинам; как зазеленеют луга, оденется
лес, кусты и зальются, защелкают
в них соловьи…
Розанов третьи сутки почти безвыходно
сидел у Калистратовой. Был вечер чрезмерно тихий и теплый, над Сокольницким
лесом стояла полная луна. Ребенок лежал
в забытье, Полиньку тоже доктор уговорил прилечь, и она, после многих бессонных ночей, крепко спала на диване. Розанов
сидел у окна и, облокотясь на руку, совершенно забылся.
По мере того как одна сторона зеленого дуба темнеет и впадает
в коричневый тон, другая согревается, краснеет; иглистые ели и сосны становятся синими,
в воде вырастает другой, опрокинутый
лес; босые мальчики загоняют дойных коров с мелодическими звонками на шеях; пробегают крестьянки
в черных спензерах и яркоцветных юбочках, а на решетчатой скамейке
в высокой швейцарской шляпе и серой куртке
сидит отец и ведет горячие споры с соседом или заезжим гостем из Люцерна или Женевы.
Оба они при довольно тусклом лунном освещении, посреди травы и
леса, с бегающею около и как бы стерегущею их собакою, представляли весьма красивую группу: молодцеватый Ченцов
в щеголеватом охотничьем костюме, вооруженный ружьем,
сидел как бы несколько
в грозной позе, а лежавшая головою на его ногах молодая бабеночка являла бог знает уже откуда прирожденную ей грацию.
— Дворянин-с! — продолжал восклицать между тем генерал. — Знаешь ли ты, чем это пахнет! Яд, сударь! возмущение! Ты вот
сидишь да с попадьей целуешься; «доброчинно» да «душепагубно» — и откуда только ты эти слова берешь! Чем бы вразумить да пристыдить, а он лукошко
в руку да с попадейкой
в лес по грибы!
— Да! — отвечал тот. — Это место, например, когда влюбленные
сидят на берегу реки и видят вдали большой
лес, и им представляется, что если бы они туда ушли, так скрылись бы от всех
в мире глаз, — это очень поэтично и верно.
Потом он видел, что она, вместе с скотником, ушла
в лес. Поутру же он заметил, что полковник
сидел у окна сердитым более обыкновенного.
Макар обыкновенно был
в лесу, солдат Артем ходил по гостям или
сидел на базаре,
в волости и
в кабаке, так что с домашностью раньше управлялись одни бабы.
На мосту ей попались Пашка Горбатый, шустрый мальчик, и Илюшка Рачитель, — это были закадычные друзья. Они ходили вместе
в школу, а потом бегали
в лес, затевали разные игры и баловались. Огороды избенки Рачителя и горбатовской избы были рядом, что и связывало ребят: вышел Пашка
в огород, а уж Илюшка
сидит на прясле, или наоборот. Старая Ганна пристально посмотрела на будущего мужа своей ненаглядной Федорки и даже остановилась: проворный парнишка будет, ежели бы не семья ихняя.
Мне кажется, что пение у нас выходит очень хороши Да и всем певцам, видно, это кажется. Мы поем про Лизу, как она пошла гулять
в лес, как нашла черного жука. Песня — чистейшая похабщина. Но так звонки слова, так лиха и выразительна мелодия, так подхватчив припев, что мне совсем не стыдно участвовать
в этом хоре. Запевает Герасим. Я
сижу, обнявшись с ним. Он быстрым, рубящим говорком...
Помню:
сидим мы все
в тесной избе; папиросы мои давно вышли, курим мы махорку из трубок, волнами ходит синий, едкий дым, керосинка на столе коптит и чадит. Мы еще и еще выпиваем и поем песни. По соломенной крыше шуршит дождь, за
лесом вспыхивают синие молнии,
в оконце тянет влажностью. На печи
сидит лесникова старуха и усталыми глазами смотрит Мимо нас.
Уехали мы с вареньем, пирогами, окороком ветчины. Две бессонных ночи
в густо набитом вагоне третьего класса, где возможно было только дремать
сидя. Утром
в лиловой мгле дымных пригородов затемнел под солнцем непрерывный
лес фабричных труб. Николаевский вокзал. И этот особенный, дымный и влажный запах Петербурга.
Собака с долгим чутьем, не гоняющаяся за взлетающей дичью, много поправит неудобства этой стрельбы: она сейчас потянет и тем издали укажет, где
сидит вальдшнеп; охотник не пройдет мимо и поставит себя
в такое положение, чтоб кусты и мелкий
лес не помешали выстрелам.
Рябчики
в начале мая садятся на гнезда, которые вьют весьма незатейливо, всегда
в лесу на голой земле, из сухой травы, древесных листьев и даже мелких тоненьких прутиков; тока у них бывают
в марте; самка кладет от десяти до пятнадцати яиц; она
сидит на них одна, без участия самца,
в продолжение трех недель; молодые очень скоро начинают бегать; до совершенного их возраста матка держится с ними предпочтительно
в частом и даже мелком
лесу, по оврагам, около лесных речек и ручьев.
Брат мой Николай,
сидя у себя
в канцелярии, мечтал о том, как он будет есть свои собственные щи, от которых идет такой вкусный запах по всему двору, есть на зеленой травке, спать на солнышке,
сидеть по целым часам за воротами на лавочке и глядеть на поле и
лес.
Казалось, что ему бы не
в ряске ходить, а
сидеть бы ему на «чубаром» да ездить
в лаптищах по
лесу и лениво нюхать, как «смолой и земляникой пахнет темный бор».
Я решил заняться ловлей певчих птиц; мне казалось, что это хорошо прокормит: я буду ловить, а бабушка — продавать. Купил сеть, круг, западни, наделал клеток, и вот, на рассвете, я
сижу в овраге,
в кустах, а бабушка с корзиной и мешком ходит по
лесу, собирая последние грибы, калину, орехи.
— Играйте, — сказала Дэзи, упирая
в стол белые локти с ямочками и положив меж ладоней лицо, — а я буду смотреть. — Так просидела она, затаив дыхание или разражаясь смехом при проигрыше одного из нас, все время. Как прикованный,
сидел Проктор, забывая о своей трубке; лишь по его нервному дыханию можно было судить, что старая игрецкая жила ходит
в нем подобно тугой
лесе. Наконец он ушел, так как били его вахтенные часы.